Дом, в котором жила наша семья, имел двух владельцев: Друй и Бейнарт. В середине 30-х годов Бейнарты продали свою часть дома родственникам Нотковичам и уехали в Палестину. Владельцем этой половины дома стал Шевел Норкович, жена и жильцы звали его Шейел.
    Шевел со своей женой Цеской были бездетными, они поселились на втором этаже в двух комнатах квартиры Бейнартов, а три комнаты сдавали квартирантам.
    Нотковичи были оба лет под семьдесят. Шевел был выше среднего роста, плотный мужчина, по старости уже грузный. Когда он спускался по старой деревянной лестнице, под его тяжестью лестница стонала и скрипела. Цеска была полной женщиной среднего роста.
    Завели они кота. Он был крупный, под стать хозяевам. Дети кота побаивались, он входил и выходил из квартиры через форточку на втором этаже, которая всегда для него была открыта.
    Работали Нотковичи тесарями, один из сараев дома они отвели под склад и мастерскую для красок. Я любил смотреть, как Шевел приготавливал краски, смешивал их в банках и ведрах. Там же, во дворе, он в бочке гасил известь, она дымилась, но близко подойти и посмотреть мне запрещали, да я и сам побаивался.
    Во дворе вдоль Шильдеровской улицы ранее стоял двухэтажный деревянный дом, который сгорел во время Первой Мировой войны. На месте погорелки долгие годы лежали груды камней, кирпичей, жести. Летом это все зарастало крапивой и бурьяном. Расчищен был только небольшой участок, где росли ясень и большой куст красной смородины. Под деревом был сколочен стол и стояли две скамейки.
    Шевел начал наводить порядок, он и жена (понемногу помогали квартиранты) расчистили часть погорелки, выкопали остатки фундамента, завезли чернозем, разбили грядки, обложили их кирпичами, посадили кусты шиповника. Летом высаживали разные цветы: георгины, настурции, ромашки, гвоздику, душистый табак, фиалки. Двор благоухал запахами цветов.
    Когда дети подросли, Шевел старшим из них выделил по грядке и обучал их сажать цветы и овощи, ухаживать за ними. Как мы радовались всему растущему на наших грядках! Эти детские познания мне потом очень пригодились в жизни.
    Дом был старый, и он понемногу стал «трещать по швам». Выходящая во двор стена нашей квартиры стала отходить, между кухней и бабушкиной комнатой образовалась щель, куда можно было просунуть руку. Стены подперли балками, Шевел с рабочими большими деревянными молотками загоняли ее на прежнее место. Потом залили большим бетонным фундаментом. В таком виде это и застыло.
    Шевел был религиозным человеком, видимо, когда-то учился хедере. Умел переводить тору и комментарии к ней «Онкулос», написанные на адамейском языке и «Раши». Большинство стариков молились на древнееврейском и адамейском языках, не понимая написанное. Для женщин были молитвенники на языке идиш.
    Только в 20-х годах в нашем городе появились школы на языке иврит, и тогда стал доступен текст молитв на древнееврейском языке, но не на адамейском. Из нашего дома в синагогу ходили только старики и старушки, да изредка Хацкел Иткин.
    На осенние праздники суккот Шевел, - ему помогал мой дедушка, - во дворе сооружали праздничный шалаш - «Сукка», покрытый еловой хвоей. Там обычно проводилась вечерняя трапеза. Но зачастую присутствовали там только они вдвоем. Как правило, в это время года в нашем городе погода была ненастной, холодной, поэтому, кроме них, туда никто не приходил.
    Осенью 40-го года тоже была сооружена «Сукка». Осень выдалась сухая. На сей раз во времянке провели электричество, шалаш прибрали. Но оба они еще не знали, что это их последняя трапеза. Дедушка скончался вскоре после осенних праздников, а Шевел - в следующем году погиб в Холокосте.

Гесель МАЙМИН.